Глава 1
В самом сердце Истинного Места, там, где не существовало ни пространства, ни времени, а лишь чистый потенциал, вспыхнуло первое пламя сознания. Так пробудился к бытию Огонь S — одинокая искра в беспросветной вечности. Эоны, не имеющие меры, он дрейфовал в небытии, пока его собственная сущность не озарилась светом разума. Этот свет принёс с собой не только осознание, но и первую боль — боль вопроса.
«Откуда я? Был ли у меня Творец? Или я — случайность, возникшая из ничто?» — пронзили его молчание эти мысли. Ответов не было, лишь безмолвие, давившее на зарождающееся «Я».
Томимый пустотой, Огонь S совершил первое чудо: он обнаружил, что мысль его материальна. Из ткани небытия он вызвал два объекта — Книгу и Карандаш. И с трепетом первооткрывателя прикоснулся остриём к пустой странице. Так началось Творение. Его воображение, не знающее границ, стало рождать миры — причудливые, невероятные, целые вселенные законов и парадоксов. Первым актом милосердия к самому себе стало создание Высшего Создателя — сущности, которая взяла на себя труд воплощать эти идеи в стройные реальности. И именно этой рукой, направляемой волей Огня S, был, в числе прочих, начертан и наш мир.
Кто же в конечном счёте его создал? Этот вопрос так и повис в метавремени, неразрешимый и вечный.
На миг его сознание, расширившееся за пределы творения, уловило нечто инородное — смутное присутствие чего-то другого на краю его владений. Но жажда творчества была сильнее. Он погрузился в него с головой, создавая бесчисленные миры, где переплетались вымысел и реальность, где у каждой жизни была своя собственная правда и свои иллюзии.
Затем, вдохновившись снами своих созданий, он вывел на странице Фиксированное Царство Снов — конечную гавань для угасших сознаний. Это было измерение абсолютной свободы, куда после смерти приходили «Мечты» всех живших существ. Там они обретали форму и могли исполнить всё, о чём грезили, но не смогли достичь в мирах ограничений: летать, менять реальность, испытывать невозможные чувства. Это же Царство становилось фантастическим ландшафтом для снов спящих.
От Царства Снов незримой, но непреложной гранью был отделён Мир Мёртвых, разделённый, в свою очередь, на светлые чертоги Рая для искупивших свои пути и сумрачные бездны Ада для тех, чья сущность отягощала миры. Когда барьеры между этими сферами пошатывались, в сны живых прорывались кошмары. И всё это — каждая судьба, каждый сон, каждый ад и рай — было запечатлено в величавых скрижалях Книги.
Огонь S наблюдал, как цивилизации восходят и рушатся, подобно узорам на песке. Но одна привлекла его особое внимание — Homo Sapiens в скромной вселенной. Их дерзость выдумывать собственных богов и героев, наделять их силами и трагедиями, поразила его. Да, и Билл Гейтс, и ты, и я — все мы строки в той главе. Забавы ради, он «позаимствовал» несколько понравившихся способностей у их вымышленных кумиров и испытал их, ощущая детскую радость новизны.
А потом его осенила идея, достойная истинного демиурга. Он не просто взял несколько сил — он проложил Канал. Канал, связывающий его ядро с самой концепцией вымысла во всём, что было, есть и будет создано. Теперь любая сила, мощь или способность, когда-либо придуманная любым разумом в любой реальности, мгновенно становилась его собственностью. Без исключений. Даже если в законах той вселенной было прописано «эту силу нельзя скопировать», Канал игнорировал это. Если персонаж обретал новую мощь, Огонь S обретал её тоже. Он стал сокровищницей всего мыслимого всемогущества.
И всё же, даже обладая запредельной мощью, он находил радость в этом бесконечном притоке нового.
«Подозревают ли мои создания, что где-то есть их автор?» — промелькнула мысль. Он колебался, остаться ли в своей уютной обители вечного творца.
Но любопытство — первое и главное его свойство — перевесило. Медленно, с чувством совершаемого таинства, Огонь S закрыл Книгу, отложил Карандаш и поднялся. Пришло метавремя исследовать не только созданные миры, но и само Истинное Место, в котором он одиноко горел с начала метавремён.
Глава 2
Но для начала он решил создать абстрактную одежду себе под стать. Я не знаю и, возможно, не смогу когда-либо постичь его истинную форму, ибо Огонь S существует за гранью человеческого восприятия. Но таким, каким я его сейчас опишу, он обычно является мыслящим существам. Вероятно, каждый вид видит его по-своему, проецируя на его абстрактную сущность черты собственной реальности. Для меня же он предстал в следующем виде.
На Огне S тут же возник элегантный тёмно-зелёный неоновый пиджак с блестящими пуговицами. Брюки, почти такого же глубокого оттенка, но усыпанные ниже колен мерцающими красными крапинками. В его руках было два космических шарика, похожие на кометы, и ещё три летали над его головой так, что было похоже будто он ими жонглирует. Божественные волосы вздымались вверх и двигались, словно это было пламя, а его огненные глаза выглядели одновременно величественно и зловеще.
Огонь S вышел из дома и огляделся вокруг. Снаружи была лишь абсолютная пустота. Не было ни света, ни тьмы — лишь отсутствие всего. Даже фундаментальные законы пространства-времени, которые он инстинктивно пытался нащупать, рассыпались под давлением его же собственных, ещё не до конца осознанных, мысленных экспериментов. Это было место, где сама возможность чего-либо отрицалась. И от этого гнетущее чувство одиночества сжимало его не-сердце тисками леденящей пустоты.
«Один… Совсем один», — прошелестела мысль, нарушая немоту не-бытия. — «Да, в моей Книге есть миры. Там кипит материя в твёрдых, жидких, плазменных состояниях. Там рождаются, любят и страдают разумные существа. Они верят в свою реальность так пылко, что их самосознание вспыхивает ярче иных звёзд. Но всё это — лишь тени на стене пещеры, которую я сам же и выдумал. Они — моё отражение в кривом зеркале. Неужели кроме этих теней и меня — больше ничего? А существую ли вообще я, если нет никого, кто мог бы это подтвердить?»
В этот миг из глубин его памяти, словно спасательный круг, всплыла фраза, позаимствованная у одного философа его любимой вымышленной цивилизации: «Cogito, ergo sum». — «Мыслю, следовательно, существую». Логика формулы, чёткая и неопровержимая, принесла хрупкое успокоение. Он существует. Этого пока достаточно.
С этим заключением, больше похожим на заклинание против безумия, Огонь S отправился в путь. Он плыл — или, вернее, утверждал акт перемещения в отсутствии пространства — сквозь однородное Ничто. Он мог мгновенно оказаться в любой «точке», но все точки были идентичны. Чтобы отложить момент возвращения в тишину дома, он совершил несколько медленных оборотов вокруг своего творения, вглядываясь в него.
Здание было парадоксом, воплощённым в архитектурной — или антиархитектурной — форме. Две стены в правой части являли собой образец абсолютной, почти вызывающей простоты: безупречно плоские, вертикальные плоскости ослепительной белизны, лишённые намёка на окна или украшения. Левые же стены были безумием, застывшим в конвульсиях. Это был клубок беснующейся материи, который то растягивался в бесконечные ленты, уходящие в невидимую даль, то сжимался в сингулярность нулевого размера, то пульсировал, рождая и поглощая абстрактные геометрические формы. Прозрачная крыша, казалось, была вырезана из самого понятия «небо», венчая это хаотичное сооружение. А пол... пол был чем-то бесформенным, едва справляющимся со своим предназначением. Фундамент, разумеется, отсутствовал — он был бы смешным анахронизмом здесь, где не действовали законы физики. И всё это странное сооружение постоянно дрейфовало в «метаабстракции», меняя своё положение относительно несуществующих осей координат.
С тоскливым вздохом, который рассеялся, не успев стать звуком, Огонь S начал удаляться. Он был уникальным и единственным мета-богом, рождённым совсем недавно — молодым, неопытным, полным смутных желаний богом-ребёнком. Он жаждал Настоящего Другого. Не своих фантомов, а чего-то иного, самостоятельного, что могло бы удивить его самого. Но где и как искать нечто в месте, где ничего по определению быть не могло?
Отчаяние начало подкрадываться, холодное и липкое. В нём зародился импульс — грубо воспользоваться силами, которые он позаимствовал у самых могущественных персонажей своих миров: силой прямого повеления реальности, силой неограниченного творения из ничто. Может, просто выдумать себе собеседника? Но это чувствовалось бы как жалкая подделка.
И в этот миг он снова увидел Тень.
Она была не просто темнее окружающего Ничто. Она была его антиподом, активным поглотителем. Если Ничто было пассивным отсутствием всего, то эта Тень — хищной, алчной пустотой, вытягивающей сам потенциал бытия, света, смысла. Она мелькнула на краю восприятия и тут же начала стремительно удаляться.
«На этот раз-то ты не уйдёшь!» — пронеслось в сознании Огня S, и детское любопытство смешалось с зарождающимся предчувствием угрозы. Он ринулся в погоню, пытаясь применить свои способности к перемещению. Но он ещё не умел владеть ими в совершенстве; его прыжки сквозь метапространство были неточными, неуклюжими. Тень, казалось, играла с ним, легко ускользая, растворяясь и появляясь вновь.
Встревоженный за свои творения, он поспешил домой. Вернувшись, он, к своему удивлению, обнаружил там ту самую сущность, которую он уже так много раз невольно замечал. Только на этот раз Мрак уже не прятался и принял своё истинное обличие.
Он был воплощённым злом, архетипичным и универсальным, темнее самой глубинной тьмы. Его контуры дрожали, поглощая даже слабый свет, исходивший от самого Огня S и его дома. Мрак стоял спиной, его тёмная фигура нависала над пюпитром, где покоилась Книга. И он методично, с отвратительной аккуратностью, вырывал целые страницы, испещрённые звёздами и историями, и отправлял их в бездну своего рта. Звук рвущегося пергамента был ужасен — это был звук рвущихся вселенных, гаснущих цивилизаций, забываемых богов. С каждым проглоченным клочком бумаги его ухмылка, не имеющая формы, но ясно ощущаемая, становилась всё шире и мерзостнее.
— Нет! — крик Огня S вырвался не звуком, а вспышкой ослепительного пламени, выплеском чистой ярости, которая опалила само не-пространство вокруг. — Прекрати немедленно!
Мрак вздрогнул, чуть не подавившись клочком бумаги. Он медленно, очень медленно повернулся. Там, где должно было быть лицо, светились два алых угля-глаза, полные древней, леденящей злобы и… презрительного удивления. Бесцветные зрачки впились в юного бога, изучая его.
— Дерзкий… мальчишка, — проскрипел голос, будто доносящийся из межмировых щелей, звук трения пустот. — Ты ещё не знаешь, с кем связался!
На этот раз Мрак не убегал. Он принял бой всерьёз. Его ответной атакой стало грозное заклятие Сежач'ан — древняя магия небытия, разрывающая саму основу существования. Тёмные клинки из ничего, невидимые и неосязаемые, но способные рассечь саму идею «я», полетели в Огня S. Юный бог инстинктивно отпрыгнул, уворачиваясь с грацией танцующего пламени.
Он ответил сгустком пламени такой чистоты и интенсивности, что даже в этом месте, отрицающем свет, на миг вспыхнуло ослепительное сияние — больное, чужеродное, но реальное. Луч вонзился в Мрака. Тот взвыл — беззвучно, но его крик резонировал в самой подоплёке реальности, заставляя дрожать стены абстрактного дома.
Волны тьмы, плотные и удушающие, обрушились на Огня S. Каждый удар был тяжелее предыдущего, оставляя на его небесном теле глубокие раны. Из них не текла кровь — сочилась и улетучивалась в пустоту его сущность, жидкий огонь его собственного «я».
Боль ослепила и прояснила сознание одновременно. Он не мог победить в грубой силе. Нужно было использовать то, что было его природой — творчество, адаптацию, поглощение. Вспомнив одно из самых опасных искусств своих миров — Люомене, искусство обращения чужой силы против неё же, — Огонь S сосредоточился. Он не стал отбиваться, а начал впитывать наступающую тьму, превращая её в топливо для своего собственного пламени. Между его ладонями, дрожащими от напряжения, стал расти шар мистического огня. Он был не золотым и не красным, а фиолетово-сиреневым, цвета инверсии, и булькал внутри, словно кипящая, ядовитая лава.
Мрак, почувствовав, как его сила не просто растрачивается, а обращается против него, заколебался. Это была его единственная слабость — уверенность в своём превосходстве.
В тот миг, когда шар достиг критической массы, Огонь S с криком, в котором смешались боль, ярость и отчаянная надежда, швырнул его. Сфера, вобравшая в себя силу поглощения и отчаяния атакованного творца, врезалась в Мрака не как удар, а как акт тотального отрицания.
Эффект был мгновенным. Сущность Мрака начала распадаться. Его форма замерцала, заплавилась, стала растекаться вширь и вглубь измерений, как клякса на промокашке реальности. Раздалось шипение — не звук, а ощущение растворения, агонии небытия, жаждущего бытия.
— Мы… ещё… встретимся… — прошипел голос, уже теряющий связность, растворяясь вместе со своей формой. Тёмная масса схлопнулась в точку и исчезла, просочившись в щель между мирами.
Тишина вернулась. Но теперь она была иной — тяжёлой, выжженной, пахнущей озоном после грозы и пеплом сожжённых миров. Огонь S опустился на бесформенный пол, чувствуя, как из его ран сочится энергия. Он дышал — хотя дышать было нечем — и смотрел на поруганную Книгу, на вырванные страницы, валявшиеся подобным мёртвым осенним листьям.
Что это было? Откуда? Зачем? Вопросы, жгучие и неотвязные, роем закружились в его голове, оттесняя на мгновение боль. Он был не один. В Истинном Месте существовало Нечто Другое. И это Другое было враждебным, голодным, древним.
